Похоже я созрела к тому, чтобы оставлять здесь заметки о моих личных раскопках. О том, как какие-то вещи ощущаются изнутри. Делюсь я, как водится, уже интегрированным. Необработанное психическое я несу своему психологу)), а не читателям.
Но поскольку темы сложные, не для всех, то я снова предупреждаю, что могут быть триггеры. И в этой серии текстов. Потом сделаем передышку)).
Что я поняла за 4 месяцы прицельной работы с шоковыми травмами и ПТСР?
Что нужна охрененная мотивация, чтобы в это идти. Это точно не про любопытство (А что там в этой трансформаторной будке?). Там даже не 220 Вольт, а какие-то бешеные тысячи… Это почти как целоваться с линией высоковольтных передач без какой-либо защиты. Ну правда.
Мало кто в здравом разуме захочет встречаться со своим самым сложным жизненным опытом — опытом угрозы жизни и здоровью — без острой на то необходимости. Вот и клинические психологи говорят о том, что «доходимость» клиентов с ПТСР очень низкая. Поэтому идут туда, когда совсем прижмет — или встанут под угрозу очень значимые отношения, или совсем полетит здоровье. Для меня обе эти мотивации рабочие, я хочу жить, хочу увидеть, как вырастет моя дочь, хочу счастливой семейной жизни, поэтому гребу как могу.
Плохая новость в том, что примерно к середине жизни (аккурат годам к 40, раньше-позже с поправкой на состояние организма) то самое здоровье «летит» почти у всех обладателей тяжелой травматики. Потому что не выдерживает мобилизации 24/7, запредельного уровня кортизола и адреналина, долгой бессонницы и других последствий травматического стресса. Сам собой он не проходит, оно не рассасывается, а только усугубляется с годами, к сожалению.
Хорошая новость в том, что, разрядив травматический опыт, по идее можно остановить вот это бешеное пережигание ресурса. Я надеюсь добраться до хорошей новости. Перед глазами есть успешные примеры. Они вдохновляют.
Еще я поняла, что не всем подходит протокол Питера Левина. И вот эта история, что через 10 сессий и 2,5 месяца еженедельной работы начнется совсем другая жизнь. Если у вас одна шоковая травма и вы нашли хорошего кризисного психолога — вероятность высока, да. Но если травматического опыта много, а ресурс у организма уже истощен, то путь может занять гораздо больше времени…
За 4 месяца работы с моим телесным психотерапевтом мы разрядили около 10 ситуаций очень близкой встречи со смертью или подобным тяжелым опытом (в том числе опытом самого разного насилия). Это дофига. И нет, я не выдерживаю темпа встреч один раз в неделю. На интеграцию мне требуется больше времени. Идет много телесных, эмоциональных реакций. К тому же я не выпадаю из жизни, продолжаю работать, воспитывать дочь, поддерживать быт. Т.е. я нахожусь в жизненной ситуации среднестатистического взрослого человека, у которого есть обязательства. Поэтому идем по силе.
В моем случае не удается закрыть травмы «кустом». Да, связанный опыт может всплывать на одной сессии (несколько травматических ситуаций сразу), но заходить приходится в каждую. История, что подобное закроется автоматически, у меня не прокатила. Возможно, у кого-то прокатывает. Буду разбираться дальше.
Сталкерское. Часть 2
Самое страшное оказалось не там, где я думала… В работе с травмой мы пошли за телом. Оно само поднимало и раскрывало истории, которые пришла пора разрядить.
К началу декабря мы вышли на мой первый брак (об этом было в предыдущем тексте) и на еще одну связанную историю. Где я не была непосредственным участником, но свидетелем событий. Мне было 18 лет, я была юная, влюбленная, здорово уставшая от работы и учебы на вечернем студенткой. Мне очень хотелось в самостоятельную жизнь. И я сняла комнату в трехкомнатной квартире в Купчино (район Питера). По версии хозяина в квартире жила семейная пара с ребенком из Таджикистана. Они вот-вот должны были съехать из-за задержек с оплатой. Вторая комната была закрыта, можно было пригласить заехать подругу… Грязное предполагалось отмыть, сломанное починить (своими силами). В общем «слабоумие и отвага», а еще очень ограниченный бюджет… И я подписала договор.
Как оказалось, квартира была очень жилая. Даже густонаселенная… кроме меня на всех возможных поверхностях (включая ванную) там жили 11 таджиков. И нет, я не съехала в тот же вечер, когда узнала об этом. Я не готова была отступать. Да и сил тоже не было. Я просто закрывалась на хлипкую маленькую щеколду.
В целом меня никто там не обижал. Соседи мои работали на соседней стройке, по выходным готовили плов и пили чай. Но в один «прекрасный» вечер семейная пара, которая там жила, решила выяснить отношения. К полуночи разгорелся скандал. Мне утром рано на работу, я вышла к соседям и попросила утихомирить супругов, пригрозив милицией. Дальше эффект был неожиданным… Все, кроме участников скандала и их плачущего маленького ребенка ретировались из квартиры в течение 3-х минут (с документами у них были проблемы, милиции они боялись). И я осталась одна в квартире с дерущейся парой.
Я тогда была настолько разбитой и уставшей, что просто закрылась в комнате, включила музыку и пила чай… У меня не хватило духу вызвать милицию даже когда соседка вырвалась из комнаты и звала на помощь соседей. Я смогла только позвонить хозяину и попросить его разобраться. Я не чувствовала страха, я не чувствовала ничего…
Просто вышла из тела и в него не вернулась. Моему терапевту потребовалось больше часа плотной телесной работы, чтобы я начала что-то чувствовать и потихоньку возвращаться в тело. Но проинтегрировать этот опыт за один раз я так и не смогла. Несмотря на то, что я достаточно бодро рассказывала когда-то об этой истории и даже описывала ее в первой книге, она оказалась одной из самых тяжелых… Казалось бы, ну что такого? А у меня было ощущение, что открылась дверь в мой персональный ад. И уже потом, я вдруг осознала, что за столько лет психотерапии я не обсуждала эту ночь ни с одним из специалистов ни разу. Обходило ее по большой дуге с хиханьками-хаханьками. И тут на ней подорвалась (и это важно, часто самым трудным оказывается не то, что мы думаем).
Это была не просто шоковая реакция на травму. В ту ночь часть меня приняла решение, что если в жизни происходит такое (а на моих глазах подобное происходило уже не впервые), то жить вовсе не за чем. От прямых попыток суицида меня удержал только один человек (не физически удержал, а самими фактом существования рядом, наличием в моей жизни)- моя прекрасная и самая близкая подруга в студенческие годы — Ира. Это был единственный человек, который не осуждал, не оценивал и поддерживал меня в любых даже самых трешовых приключениях… Я очень рада, что смогла теперь поблагодарить за это. Тогда я даже не осознавала, на чем все держится. А держалось на добром взгляде одного единственного человека в моем окружении. Иногда этого достаточно.
Той ночью, выйдя в туалет, я увидела на полу следы крови. Сработал инстинкт самосохранения. Я дождалась утра, собрала вещи первой необходимости и уехала к родственникам. Мне пришлось вернуться туда, откуда я так стремилась вырваться. Но это было верное решение, чтобы сохранить себя и жизнь.
При этом еще несколько лет у меня было напрочь «отбито» чувство самосохранения, я могла спокойно пойти через кладбище или ночную подворотню. Я не чувствовала ничего. И только головой могла понять, что ситуация опасна.
В декабре я вновь занырнула в то чувство отчаяния и безысходности, в котором оказалась 18-летняя девочка. Я болела телом. Но благодаря телесно-ориентированной психотерапии смогла выбраться, выгрести, вернуть к жизни ту часть, показать ей, ради чего стоит все это продолжать… (ее вдохновили не проекты и всякое умное, а лед Байкала и картинки из далекой Арктики).
Как итог, я вдруг обнаружила, что закончилась моя добровольная изоляция длиною более 5 лет… Я даже не осознавала ее, многое списывала сначала на ковидные времена, потом на декрет и высокую возбудимость дочки, с которой непросто. Но вдруг оказалось, что мне не просто можно, мне хочется куда-то поехать или сходить не только на природу, но в музей, театр или океанариум (в людное место). Контакты с людьми вне рабочего контекста перестали казаться чем-то запредельно утомительным. Мы даже выбрались с дочкой в театр и съездили в украшенный по-новогоднему центр Питера впервые за эти 5 лет. Для кого-то это «ну подумаешь?», а для меня это — прорыв. Как будто все эти 5 лет передо мною была стена, и ее вдруг не стало.
Я начала получать больше удовольствие от новых впечатлений, общения. Мне стало можно все это… Вот такие бывают дары, когда травма закрывается.
Сталкерское. Часть 3
Несмотря на обилие разнообразных травм, я нашла событие, которое разделило мою жизнь на до и после во взрослом возрасте (детские травмы по сути сформировали то, какая я есть… о них как-нибудь в другой раз). В явной форме и с достаточно интенсивными симптомами мой ПТСР стартовал после трудной беременности и послеродовых осложнений. Это стало видно не сразу, примерно через год симптомы стали более выраженными. В первый год после рождения дочери нужно было просто выжить с дикой депривацией сна, постковидными спецэффектами и вот этим всем. К тому же рождение ребенка, действительно, кардинально меняет жизнь семьи, жизнь женщины. Поэтому разобрать сразу, что к чему, было невозможно.
Факторы, которые особенно повлияли. Четыре общих наркоза чуть больше, чем за год (их одних достаточно, чтобы сформировать шоковую травму в большинстве случаев). За 5 месяцев до беременности диагноз — онкология, который, к счастью, не подтвердился по итогам операции. Но тоже был травматичным: 2 месяца я прожила с ним. Потом гормональная перестройка, а потом беременность (долгожданная и все-таки неожиданная меньше чем через пол года после удаления половины щитовидки).
Угроза выкидыша на протяжении многих месяцев. Тяжелые препараты, которыми беременность сохраняли, и которые долбили по нервной системе (список побочек очень впечатляющий, но про гомеопатию я тогда еще не знала, делали, что могли). Обездвиженность долгое время — постельный режим на протяжении почти 5 месяцев в ситуации очень высокой тревоги и стресса. Тоже мощный фактор, который тело расценивает как прямую угрозу и невозможность спастись.
Постоянная угроза жизни будущего ребенка — тревога за него. Сюда же. Большое количество болезненных медицинских процедур и много другого разного, включая прямое медицинское насилие уже когда наступили послеродовые осложнения. Вот это все я уже не вывезла тогда…
Но пока дочка была совсем маленькая, я держалась (мы женщины так можем). А когда она подросла, да когда появилась своя крыша над головой (читай — безопасное место), вот тогда стало можно сломаться и посыпаться… Что теперь и разгребаю.
Как выглядело «после» в моем случае?
— Бессонница, проблемы со сном (даже, когда дочь стала реже просыпаться по ночам, я не перестала). Невозможность долго уснуть вечером, частые пробуждения ночью, поверхностный и тревожный сон, который не дает отдыха.
— Частые головные боли.
— Раздражительность, вспышки гнева не всегда адекватные ситуации.
— Невозможность испытывать радость во многих жизненных ситуациях, когда раньше я бы радовалась. В целом сниженный эмоциональный фон.
— Низкий уровень энергии, жизненных сил, депрессивные эпизоды (включая послеродовую депрессию)
— Невозможность расслабиться, отдохнуть, выдохнуть. Фоновое ощущение постоянной тревоги.
— Страх обращаться к врачам, даже если уже пора.
— Очень высокая чувствительность к боли (вообще очень высокая телесная чувствительность к любым сенсорным раздражителям).
— Сверхбдительность, ярко выраженный ориентировочный рефлекс. Когда подпрыгиваешь и долго не можешь успокоиться после любого громкого звука, вскрика, стукнувшей об пол вещи…
И другое разное, включая букет диагнозов и телесных симптомов.
А теперь представьте, что рядом с человеком, который испытывает все это, есть маленький активный, очень громкий и вполне себе экстравертный ребенок… ))) Тут начнешь искать выход и зашевелишься… Даже если сил нет ни на что, восстанешь и пойдешь)).
Ну и собственно, весь этот список выше спокойно укладывается в клиническую картину классического ПТСР. Но ясно мне это стало лишь летом 2024 года.
Сталкерское. Часть 4
Я еще в пути. Несмотря на большую проделанную работу, знаю и вижу как минимум несколько историй, к которым важно вернуться. Например, сейчас есть гипотеза, что мой артрит стартовал (точнее для него была создана почва), когда в семилетнем возрасте меня сбила машина… После долгой и стойкой ремиссии боль в суставах решила вернуться в прошлом году и пока дает о себе знать.
На одной из последних встреч мой терапевт (Марина Васильевна Пряхина — кандидат психологических наук, подполковник МВД в отставке, экс-заведующий кафедрами и преподаватель психологии в университете МВД, преподаватель в ИМАТОН) с сочувствием и немалой долей юмора у меня спросила: «Вероника, а на вас хоть одно живое место есть? Травма на травме и травмой погоняет…» Посмеялись)).
Иногда (я тоже живой человек) меня накрывают слезы тщетности… Ну сколько ж можно уже! Почему при раздаче кому-то достается условная «нормальная жизнь» и он идет из точки 0 к плюсу, а кому-то отсыпают трешняка с горочкой, и ты потом всю жизнь пытаешься выгрести из глубокого минуса хотя бы в точку ноль…
Ответы приходят, когда вопрос из «почему» переформулируешь в «зачем». Сейчас смысл, который я для себя нашла, и который меня поддерживает… звучит примерно так: «Ты можешь провести другого человека там, где смог пройти сам». В моем случае в помогающей профессии, в работе психолога мне очень пригождаются «шрамы» на месте тех ран, которые удалось исцелить. Ну и еще несколько «плюшек», которыми я обзавелась на этом пути:
— Высокая чувствительность.
— Навык диссоциировать (это важно в работе психолога).
— Устойчивость к различному трешу, которая увеличивается с каждой закрытой историей. Мой профессиональный диапазон растет.
— Умение мобилизоваться и ясно мыслить в ситуациях звездеца, когда большинство окружающих в ступоре или панике. Я, конечно, полежу несколько дней тряпочкой, но потом, когда минует опасность для меня и близких.
— Ну и я очень хорошо знаю, как оно ощущается изнутри. Не головой, потому что прочитала в книжке, а всей собой, потому что переживала что-то подобное.
Кстати, я обратила внимание, что человеку, которого миновала шоковая травма (а такие, слава богу, есть) очень сложно понять, что чувствует тот, кто там был и/или остается. Мы просто говорим на разных языках. С такими помогающими специалистами я тоже сталкивалась (и врачами и психологами). Тот же, кто распознал шоковую травму в себе, начинает очень хорошо чувствовать и видеть ее в других. Мы знаем эту энергию, улавливаем ее буквально на нюх.
Почему это важно? Потому что работа с шоком и ПТСР отличается от работы с другими видами травм. Что я понимаю сейчас, без телесной работы исцеление таких состояний невозможно. Только разговорной психотерапией там не пройти (как и фармой и даже гомеопатией без психотерапии, уж простите, это мое убеждение, подтвержденное годами разнообразного лечения). Необходимо работать с телесными реакциями, выходить на отреагирование стресса, снижать заряд в нервной системе. Иначе получается бег по кругу, облегчение только временное, а организм продолжает саморазрушаться…
Вместо заключения
Получилось и так очень много. А у меня есть еще. Хочу подсобрать основные симптомы шоковой травмы и ПТСР, пробежаться по теории как-нибудь отдельным текстом. В наш век ковида, СВО и прочего — хорошо бы это знать всем и по возможности распознавать, чтобы вовремя обратиться за помощью себе или близким.
Как самый главный итог всех этих букв — я верю, что выход возможен (без иллюзий, что всегда и для всех, и все же). Я верю в человека, в его силу справиться и пережить даже самый тяжелый опыт. Наверное, и в свою силу верю, раз до сих пор гребу… Потому что выныривая из очередной истории, только и остается… сказать: «Живуча, блин!)) Ты еще и магнитики умудрилась оттуда прихватить!»))
